Желтовская радостно рассмеялась, подстегнула лошадь и обернулась к сыну. Сережа сидел с застывшим лицом. Его глаза смотрели на дорогу, на круп лошади, но не выражали ничего. Мать оторопела. Она никогда не видела у своего мальчика такого странного взгляда. Александра Матвеевна еще хотела что-то добавить, но передумала.

После обеда Боровицкие по давно заведенному в доме обычаю отправились почивать. Зина тоже побежала к себе, завалилась на кровать и принялась читать роман, который она прятала под матрацем от строгих взглядов гувернантки и матери. Гувернантка также удалилась к себе и заперлась изнутри. Проходившая мимо хозяйка слышала, как щелкнул замок в двери.

– Ты нынче, матушка, что-то погорячилась, – пробурчал Ефрем Нестерович, закуривая трубку и устраиваясь поудобней в покойном кресле. – Чего тебя понесло, как молодую кобылу? Чего напустилась на Розалию? И меня, дурака, завела! Вот потребует нынче расчета, что делать-то будем, где опять искать гувернантку для нашего сокровища? Сама знаешь Зинкин норов, а Розалия у нас третья по счету!

– Да уж, я и вправду нынче наговорила лишнего. Это от жары, наверное!

– Так поди к ней да добавь рубль с этого месяца! – Боровицкий сердито повел кустистыми седыми бровями.

– Хорошо, – покорно согласилась жена.

Она уже встала и дошла до двери, но остановилась и произнесла:

– Я знаю, что ты будешь сердиться, но у меня и впрямь нехорошо на сердце. Я словно чую что-то вокруг неё, но понять не могу.

– Глупости! Бабья чепуха! А ежели что и будет, так сама знаешь, взашей со двора, и денег ни копейки. А Толька, коли баловать будет, так я его так розгами угощу, что забудет надолго обо всех амурах! Ступай, дай отдохну от вас всех!